Около месяца тому назад, в ночь под 6 сентября 2007, не стало дорогого мне старшего друга, Григория Иосифовича Сурдутовича. Он был мне учителем что-ли, наряду с отцом. Я сидел с ним часто в последние две недели его угасания от рака, свежо на сердце и чувство его присутствия и чувство горечи расставания, и хочется поделится. Поделится и уважением к его твердому, как кремень, характеру, к правде и человеческой высоте, которые он всегда старался защищать и утверждать на земле. Самым трудным способом -- своим примером. И просто поделиться памятью о нем и его собственном, горячо-личном 20-м веке.
Я назвал гражданского физика Г.И. генералом, потому что так всегда и воспринимал. Так я всегда шутливо обращался к нему по телефону, и сам он обычно вел себя как главнокомандующий. Всей окружающей действительностью. "Не мельчить, Гелич, не мельчить!" Пожалуй, и собственную смерть Григорий Иосифович воспринимал с презрением солдата, только крепко сердился на беспомощность тела. А главное, и глубокое -- горевал, что оставляет не в порядке вверенное ему хозяйство: мир, страну и сына. Может быть, сперва болея за сына Марка, а может за страну...
Г.И. давно, не меньше чем за год, знал, что дело идет к смерти, по крайней мере так я понял по его намеку в письме мне из Америки в Японию в июле-августе 2006: "Уходя -- уходи. А жизнь по-прежнему прекрасна и переливается всеми цветами Чикагских улиц...". Нынче собираясь опять туда же в Чикаго к Марику в июне 2007 (попрощаться, по сути) Г.И. перед отъездом раздарил нам, друзьям, книги, которые считал полезными для каждого, раздал распоряжения, повидал любимого песика Беню и крепко обнялся на прощанье, не знал вернется ли, хотя надеялся. "Ну все. Давайте рулите тут". Проезжая через Москву, сумел, несмотря на сильно плохое едва-на-ногах самочувствие, позаботиться о могиле отца.
Вряд ли я знал другого человека, для которого слова "вопрос чести" были настолько категорическим императивом в любом деле, и настолько горячо лежали к сердцу. Стоило мелькнуть сомнению, что он что-то ДОЛЖЕН, это было как зов трубы. Солдат не принадлежит себе, а что наверняка принадлежит ему -- так это его обязанности и честь. Которую надо беречь пуще глаза. Как Г.И. такой вырос -- я могу догадываться по его беседам о войне.
Примерно 16-го августа Г.И. лег в Искитимскую клинику для осмотра и снять отек легких (и правда, дышать ему потом стало полегче), дня примерно на три. Я ночевал там с ним, и довелось поговорить за жизнь, о родне, о прошлом. Это второй раз мне так выпало, не к смерти сказать, душевно побыть с другом, хоть напоследок. А раньше выпало, примерно в 2002-м или 3-м, в самолете по дороге в Москву на "Конгресс Гражданское общество" и в гостинице два дня побыть рядом, зацепить личное, и я был счастлив этим. И вот теперь. Чаще же разговор Г.И. был короткий и по делу: "Гелич, обстановка вот такая, что думаете? Делать надо вот что..." Теперь же, в больнице, он немного читал Платонова "Потудань", и еще говорил мне ночью о войне. "Многое помнится ясно, как вчера, и чувство то же. Когда объявили войну, каждый из мальчишек моего двора готов был, а точнее -- мечтал взять гранату и ползти под танк. Взять и ползти! Каждый! (Тут Г.И. характерно выпучивает глаза и сжимает зубы. Страшно даже мне, а уж врагам--то...) Вам это трудно представить, другое поколение. Старшие наши, 18-летние, сразу записались добровольцами, ну и не вернулись, конечно. Мы, малышня, просились хоть как-нибудь, хоть кашу там на войне варить, что-ли, лишь бы взяли. Я так просил..., ну, Генка мне обещал, сказал, посмотрит, а утром нет его -- ушел и не взял. Так обида на него и осталась. Такую страну Гитлер не мог завоевать, хоть Москву бы взял, хоть до Урала. Пока живые были бы хоть кто -- воевали бы." А было Г.Иосифовичу в 41-м 22 июня года 4, а точнее, ровно 4, это Гитлер ему подарок учудил. Как пел Высоцкий: "А в подвалах и полуподвалах ребятишкам хотелось под танки". Мое-то поколение уже послевоенное, но и то, храню похожее воспоминание: в Питерской квартире на 7 этаже на Мытнинской, где я родился, году примерно в 60-м (а на улицах еще не все выбоины от снарядов на домах заделали) стою держусь за стол, который ростом мне еще по ноздри, и слушаю из хриплого радиоприемника песню: "Забота у нас такая, забота наша простая - жила бы страна родная, и нету других забот. И снег и ветер, и звезд ночной полет, тебя, мое сердце, в тревожную даль..." И пронимает, думаю - вот это по мне...
На Дем-Конгрессе тогда в 2002 Г.И. все два дня провел на секции по Чечне -- с людьми, добивающимися правды и сведений о схваченных федералами и пропавших родственниках. "Сережа, это люди с войны, и с настоящим горем, мы с ними лучше друг друга понимаем. А вы слушайте своих молодежных говорунов." Сейчас в больнице о войне Г.И. что-то повторил из того, что раньше рассказал в самолете, что-то добавил. Его отец, Иосиф Сурдутович, в войну был главным инженером одного из Кемеровских шахтоуправлений, думаю, что Киселевск-Прокопьевск, потому что про Киселевскую шахту (где я бывал) мы говорили отдельно. Там на Кузбассе хорошие, видимо лучшие после того как Донбасс был захвачен немцами, коксующиеся угли. А это значит сталь для фронта. СТАЛЬ ДЛЯ ФРОНТА. Вот и все, чем был занят дни и ночи Иосиф Сурдутович, и Г.И. рассказывал об этом как о норме. Вот так должен жить нормальный мужчина -- ясно понималось из текста и его тона, а прямо произносить -- не в детском саду же. И самого Григория "высоковольтность", как Марик выражается, становится понятнее.
Иосиф Сурдутович как глав-инж командовал всем и отвечал за все. А его начальник шахты был просто партийцем: не мешал, прикрывал с политического боку -- и на том спасибо. Еврею прямо быть начальником не годилось. Спал Иосиф в войну практически только в газике разъезжавшем между шахтами, дома его не видели месяцами. Его шофер раз "проверил", как он выразился: прыгнул газиком в глубокую канаву, проснется или нет? Не разбудил. А газик разбил.
Вот так, объяснил мне Г.И., и войну выиграли. Врут все про централизованную систему и ее преимущества. Командиры типа Иосифа Сурдутовича перезванивались между собой, решали вопросы сами, потому что правда хотели победить. Ну, в Москву конечно сообщали, что решили, но не ждали приказов. И не подводили друг друга. Что директор директору обещал -- выполнялось, иначе шла жалоба в Москву. И человек исчезал, как минимум из командования. На этих людях и их спайке еще и послевоенное восстановление выехало, только потом подгнивать стало. Вот из закваски отцовской вышел и Григорий Иосифович.
Как-то, это Марик мне пересказал, ствол шахты в морозы затянуло льдом и клеть не могла вниз спуститься, пробить пробку. Иосиф приказал вывалить в ствол вагон извести, рвануло, и прочистилось, а риск был. Домны Новокузнецка ждали угля для стали. Неудача в производстве -- вероятный расстрел, но не в расстреле дело.
А мальчишки учились у войны. Г.И. берег в памяти и все собирался записать такие, как он по-Солженицински называл их, "крохотки".
"Кабанчик." Однажды приехав, Иосиф застал дома шум, переполох, "звать милицию!" В чем дело? Оказывается, семья, а это малый Г.И. с матерью и сестрами, откармливала объедками и очистками кабанчика, а его сперли. Что сказал Иосиф? "Все, замолчали все и забыли, не было никакого кабанчика! Не было, поняли мне!!" Поняли. Тут малолетний Г.И., Гриша, прочувствовал и провозгласил: "Отец, только мы с тобой тут не еврейки!" (Леша Мазур, правда, считает, что эта фраза из другой крохотки.) Речь о голоде и стыде, эти объедки рабочие и сами бы съели, а что сперли -- так и надо. Хотя кабанчик, наверное, уже был не в 41-ом, а в 41-ом совсем туго было, не до кабанчиков, оттуда про пекаря.
"Пекарь". Гриша Сурдутович в Киселевске на улице видит, рабочие с шахты вышли, волокут какого-то мужика, бьют, он кричит "не убивайте, бумагу покажу". Дело такое: бабы по пайке хлеб получили, а он на салидоле или мазуте печеный (Г.И. сказал - мазут, но, думаю, все же салидол). Ну, все воруют -- ладно, но ВСЕ масло спереть и салидолом формы для хлеба смазать -- тут убили бы точно не сходя с места, да и правильно. Но пекарь, "уж все одно помирать", вытащил СОВ-СЕКРЕТНУЮ бумагу с печатью, разрешающую за отсутствием любого масла вот так печь. Отпустили. А что ели, и что пекли из картофельных очисток в 41-ом Г.И. тоже рассказал.
"Монтировка". Была у мальчишек такая забава для бравады -- перебежать улицу перед грузовиком, да поближе. "Ну, я (Григорий) просто так уж заодно -- как все так и я -- никогда ничего не делал." (Это уж точно, скорее наоборот!) "А потом уж, один сам с собой, подумал -- ну, как оно, получится ли у меня, не слабо ли? Ну и перебежал. Вот спасибо шоферу, мудрый мужик попался, не просто умный, а мудрый. Остановился, взял монтировку, вышел -- и приложил по задней части ровно столько сколько надо чтобы и не покалечить и до разума довести. И посмотрел правильно так в глаза, ни слова не сказал и уехал. Вот спасибо ему большое, понятие о совести дал, проняло. Ему ж задавленный -- тюрьма, родителям -- слезы." Пленные. "Когда пленных немцев пригнали, ни у кого в мыслях не было насмехаться или унижать побежденных, к противнику отношение серьезное. Или они нас или мы их, какие шутки." "Свиное ухо". Похожее на монтировку. На шахте или около, работали пригнанные то ли таджики, то ли узбеки, мусульмане, которым свинину нельзя. Голодные, конечно. И мальчишки приноровились поддразнивать их: "Эй, хошь свиное ушко?" и из края пальто правда как-будто ухо свернут и из кулака показывают. Вот и Гриша однажды молча показал, ну и узбек в ответ молча посмотрел. "Вот и ему спасибо, поучил разуму, больше я никогда этого не делал." Еще дорогими для Г.И. источниками правды были "Один день Ивана Денисовича", "Матренин двор", поступки А.Д.Сахарова. Когда-то, ожидая Солженицына в Россию, Г.И. надеялся что произойдет обыкновенное чудо -- люди, слышащие совесть сильнее прочих звуков, объединяться вокруг такой фигуры... Не тут-то было. Когда Г.И., помню, стал наизусть читать студентам "день Ивана Денисовича" (а помнил дословно), они не поняли зачем, о чем, к чему...
А меня-то сам Г.И. не раз уму-разуму учил, за что я его и люблю довольно твердо, как и горных собратьев не раз державших меня на веревке. В ранние еще перестроечные годы, когда мы вместе коммунизм свергали, и я прибегал на полит-сборище всегда запыхавшись и всегда поздно, он обычно медленно подносил часы к глазам и с удивлением разглядывал их и меня, ничего не говорил. Другое уже сейчас, в приближении смерти -- словами. Не только о войне передать успел, но и что дорого. "Гелич, Вы в Бога верите?" "Ну да, как умею". "А я вот свою совесть никому доверить не могу, ни Богу ни не Богу, слишком ценная вещь". Или так: "Я Вас люблю, Сережа, но какая-то в Вас легковесность. Что меня всегда отталкивало. Подумайте". Что верно то верно, подумаю. "Вы сколько раз влюблялись? ... Понятно." ... "А отец Ваш как помирал?" Достойно.
Сам-то Г.И. помирал достойно, но трудно, генеральский дух протестовал против слабости тела. Очень злился, что не может все САМ, то воды надо просить, то чего еще. Даже в больницу еще сам по лестнице поднялся: Сам пойду! Не хотел быть грузом, на нас шумел, что суемся. Из-за этого ли почти не ел или нет -- не знаю. А он ничего не обсуждал, только приказывал. "Правильно делали греки и римляне: приближается смерть -- собрал друзей на пир, пожал всем руки и выпил цикуту. `Я принял смертную отраву как искупительный покой.' Покой. Сережа, достаньте яду." Ну нет, это я считаю, не полагается. Также и для себя, пожалуй. Не есть -- другое дело.
Помирать -- тяжелая работа, и переварить это и с людьми проститься. И разваливающийся организм не облегчает ее. Все же Г.И. успел и вспомнить жизнь, и выговорить мне что считал нужным, и надиктовать письмо друзьям. Не примирился ни с чем! Также болью осталось что его друг Илья ("Ильюша, верь, я был верен тебе!") погиб, зря думая, что Г.И. его подвел. И что страна идет вкривь и вкось, в самом главном плане -- моральном. И что Марик некрепко стоит на ногах и туман впереди. "Сережа, если понадобится, помогите что надо". Ладно. "Что, где не так сделал?" -- так и осталось в нем вопросом, и ни с чем Г.И. не смирился и с себя ничего не снял.
Не снял с себя и наших дел. Повидаться успел с Лешей Мазуром, расспросил, сказал что думает. С Яковом Савченко как повидался -- не знаю, без меня было, и Г.И. был уже в тяжелой форме, ближе к коме, но еще тревожился, куда повернет политика в Новосибирске. Меня раньше попросил пересказать рассказ моего друга Тарчевского о поездке в Иран: "Что, у них сортиры чистые и действительно вина не пьют? То есть не напоказ, а и дома не пьют? И менты иностранцев не грабят? Ну-у, это серьезная страна, ее надо опасаться, нам до них далеко!" В корень смотрит Г.И., в главное.
Из увлечений жизни, Г.И. любил выйти в море на яхте, любил шахматы, собак, любил всю (думаю, что знал всю) русскую великую поэзию. И все что делал и любил -- с изрядной горячностью, не вполсилы. Но все же почти все время суток с 7 утра до 22-23-х и все дни недели обычно работал.
О физике. Григорий Иосифович был один из "гнезда" Ю.Б.Румера, одного из зубров школы Ландау, если можно к школе причислять почти-ровесников. Само собой разумелось в этом кругу, что физика -- это высокая поэзия, а остальное в мире... ну тоже, в общем, не бессмысленно, но рядом не стоит. Поймать "нейтрино за бороду" или туннельный эффект в полупроводниках, да чтоб поймать на кончике пера, а в эксперименте лишь подтвердить... Что там упертость Геракла, хитроумность и верность судьбе Одиссея рядом с геройством и полетом фантазии настоящих физиков. Г.И. был из них, милостью Божьей физиков. И вспыхивающий охотниче-поэтический огонек в его глазах при рассказе о любом хорошем результате -- клеймо несмываемое, тяга к величию. Остались хорошие книги и статьи, больше лазерные. Раннее он успел здесь в Академгородке, потом в Бразилии, где профессорствовал в средине-конце 90-х, потом опять здесь.
Но так случилось, что при технической все же науке и большой глубине внедрения в нее, часть головы Г.И. была загружена высокой музой истории и человеческой культуры -- полярные, вроде бы, вещи сочетались. Также -- при горячности и страстности натуры, большая тонкость слуха на культуру, а слух же требует тишины, как это он мог одновременно? Может, это от стиля Румера шло, а вероятнее с умной юности в Днепропетровске. Тоже из последних дней: "Не суетитесь. Вот Ницше -- не мельчил, всерьез жил. В детстве изучил греческий. В двадцать уже «Рождение трагедии..» успел... А однажды увидел как лошадь бьют, свихнулся и вскоре помер. Не от личного, а от лошади. Двадцатый век -- больше век Ницше, чем Маркса, понимаете?" Как мне думалось, мощь Г.И. в понимании скрытых связей духа и движений общества была уникальнее судьбы хорошего физика которую он прожил. Черт бы с ними, с лазерами! На мой-то вкус, их чем меньше изобретено на планете, тем лучше, пока человечество такое дикое. Вот в корнях нестихающей дикости этой надо бы разобраться, вот что! А редко кто разбирался так как Г.И. И в причинах Чингис-Хана. И в гибели Рима. И в играх Талейрана с Наполеоном. И, более близкое и больное, в заигрываниях и нежной дружбе Сталина с Гитлером до 22 июня, совместной вине за вторую мировую. Во всех подлостях всех наших вождей, начиная с Ленина. А важнее -- он разбирался, как это все отзывалось в народе: на что хмыкнут, на что промычат и проглотят, а на что вдруг подымутся -- и кровь потечет. До-куда под начальством прогибаются, а дальше -- нет. Где своруют, а где нет. Но не написал этого, жаль, ушел от нас этот кладезь неоткрытым. Только книги его любимые указывают направление мысли, да немногие записки, как некролог "Соразмерный человек" о С.Гольдине (помещу здесь же). Мне Г.И. подарил книгу Сахарова "Москва-Горький" и книгу "Дон-Кихот на русской почве" о Короленко, Анатолии Марченко и других людях совести, упорных защитниках невинных. И самую горькую из книг Астафьева "Прокляты и убиты" -- "прочтите, это из немногих книг, где правда о войне и народе." "Кысь" давал. А своего не написал.
И погенеральствовал Г.И. гораздо меньше, чем требовала его непреклонная натура. Хотя все же успел приложить крепкую руку к стране и след налицо. В перестроечные 89-93-и годы Г.И. был главной мозговой силой нашей группки "демократов" Академгородка и отчасти города (как сейчас перед глазами наша агитация в политучилище: "Рота, садись! Слушай представителей неформальных объединений!" Собрания на Сибсельмаше, на Первомайке, в институтах...). Тогда в политике были только добровольцы и ничего кроме шишек не получали (меня, скажем, в армию на второй срок упекли, но я сбежал). Первая, и главная удача -- были выборы академика А.Д.Сахарова в депутаты Народного Совета СССР от Академии наук, был тогда такой округ. Когда Г.И. сказал, что надо Сахарова выдвинуть, я не понимал: это реально? Оказалось, что да, нашлось достаточно десятков или сотен научных сотрудников, подписавших это выдвижение. В ответ КПСС его задвинула обратно, вычеркнув решением избирательной комиссии. Опять же, я не понял почему Г.И. обрадовался, и опять он оказался прав: в ответ уже не сотни, а тысячи научных сотрудников, которые до этого о Сахарове едва слышали, закипели: как это так нашего кандидата задвигать? Мы раскрутили митинги. В ответ КПСС дала задний ход: пускай выдвигается, но по одному из округов Москвы, обеспечат проход, только уймитесь. И опять это был Г.И., кто объяснил мне почему Сахаров правильно отказался: "никакого заднего крыльца, есть закон о выборах". В итоге и Академия и интеллигенция в целом раскрутились, и произошло то что произошло. Не стану это получившееся в стране нахваливать, хочу только показать, за что бились, как, и что значил "мозговой центр" Г.И.
Потом из нашей Городковской группы Толя Манохин, Григорий Иосифович, и Леша Мазур "потянули срок" в депутатах разных уровней (тогда это была тяжелая, по сути бесплатная работа на благо общества, а не как сейчас), а я увильнул, как меня ни принуждали друзья, и ни осуждал Г.И. Науки жалко. Толя и Леша ее таки-потеряли, а Г.И. не потерял, хотя и потратил море сил на районную комиссию по законности, в которой как всегда, добивался правды. В том числе, воспрепятствовал незаконному получению квартиры неким замдиректором, за что тот и отплатил ему со временем, не добром.
Во всех этих делах для Г.И. характерно единство стиля. Победить, в выборах ли, в отстаивании вопроса ли, это важно, кровь из носу, со страстью, уж если что делать то делать. Но важее, чтоб это было сделано ЧИСТО. Ничто никогда не забывается в мироздании Г.И. За человеком остается вечный и ясно читаемый след, и самое важное -- чтоб в этой скрижали нечего было стыдиться. Г.И. на память помнил не только даты и детали важных подлостей сделанных Сталиным и Гитлером, но и достойных поступков, сделанных, скажем, Сахаровым: когда ссыльным была объявлена голодовка, почему. Это он мне объяснил смысл потопления французского флота Черчиллем и "речь о пожарном шланге" Рузвельта, вводящую, по сути, Америку в мировую войну раньше, чем на нее напали. Это было нужно, но безумно тяжело, ввиду демократии, если бы не талант Ф.Д.Р. Он обратился к лучшим чувствам нации: Братцы, если у соседа горит, мы ему и шланг не дадим? Что, мы такие …, что и товарами в кредит Англии не поможем? Сработало. Парламентарии проголосовали за "ленд-лиз", американские корабли с помощью поплыли, немцы их стали топить -- и понеслось. Если бы он ясно сказал: корабли станут топить, а долг англичанам можно потом простить -- народ бы сдрейфил. И дожидался бы, пока приплывут Сталин с Гитлером подмявшие Европу и Азию, плюс японцы. Он не соврал, но вопрос о правомерности есть. Также как и вопрос к нам, "заманившим" народ в эту демократию. Что-то типа врача, не все говорящего больному о предполагаемой операции, поскольку не поймет.
В нашей "суверенной демократии" Григория Иосифовича возмущало не только то, что все знают, кто этот суверен, присвоивший не свои права. Но что он слаб в коленках. При гибели подлодки Курск, при терактах на Дубровке и в Беслане комментарий был одинаковый: "Трус". Пасует перед поставившими его министро-бизнесменами, генерало-бизнесменами и прочими с Рублевского шоссе. Продажа завода истребителей Китаю вмести с технологиями, и урана Ирану, опять же с технологиями, принесла очень конкретные деньги вполне конкретным людям ВПК. Но по большому счету это измена родине, серьезнее, чем шутки Юкоса с налогами и покупкой собственности по заниженной цене с подстроенных торгов через подставную фирму. К слову, этот трюк с фальшивой покупкой был немедленно после посадки Юкоса повторен кремлевцами над самим Юкосом (крупнейшей на ту пору нефтяной фирмой, 20 млрд. долл.). Президент в телевизор только промямлил, что за покупающей псевдо-фирмой Байкалфинансгрупп "Стоят серьезные известные в стране бизнесмены". Еще как серьезные. Игорь Сечин, «госфирма» Роснефть, зять генерального прокурора Устинова, руководившего посадкой. Примерно 3/4 пошло Роснефти, 1/4 -- частным лицам, которых премьер-министр парламентариям задавшим вопрос побоялся назвать... Я-то Путина менее сурово оцениваю, чем Григорий Иосифович. Денег сам ВВП, в отличие от его бригады, кажется, не любит, только теле-поклонение и военные бирюльки. У каждого же свои представления о крутизне, смотря когда его предки слезли с дерева. Президент одной африканской страны носил 6 бриллиантовых часов Ролекс, на обеих руках и ноге, кажется. Рамзан Кадыров, получивший от Путина звезду Героя России за полицейские успехи (так осуждаемые в Гуантанамо) и грамотное расходование средств на восстановление Чечни, заказал на свою инаугурацию 100 новых черных Лэнд-Круизеров по 0.5-1 млн. долл. (как же без Круизеров восстанавливать!). А ВВП, кроме всех истребителей, антиракет, вакуумной бомбы и прочего, запустил проект строительства 20 ядерных подводных крейсеров по 1-1.5 млрд. долл., что уж там мелочиться. Большое спасибо от нас, и от всех фирм участвующих в проектах… Беда не только в бизнес-милитаризме, беда что народы действительно радостно улыбаются, глядя на своих вождей обвешанных Ролексами, Лэнд-Круизерами и ракетами. Тоже с ветки слезли не так давно.
Я, вроде бы, отвлекся на политику, но передал то, чем мы с Г.И. делились, и что у него болело больше рака. И всегда и перед смертью. Мир в серьезной опасности ядерного или подобного уничтожения. И один из источников -- Кремль, за который в ответственности мы, а не кто-нибудь. Хорошо понимая скрытые пружины и возможности, Г.И. чувствовал себя как врач среди страны пораженной эпидемией -- со знаниями, но без полномочий -- и переживал о несделанном. Ему бы к штурвалу...
Здесь, в Маастрихте, где я пишу это, на днях на семинаре по экспериментальной теории игр рассказывали такой результат. Каждому в группе испытуемых (понятно, студентов) предлагается либо взять 10$, либо только 5, но тогда каждому из прочих ведущий тоже даст по 5. Оказалось, около 55% испытуемых ведут себя "по взаимности" ("conditional cooperators"): если другие дают в общий котел, то и я, иначе нет. Около 20-25% чистые эгоисты, а остальное пестрое, в том числе около 1-2% "unconditional cooperators" -- поступают полезно для общества, как бы не вели себя остальные. Столпы общества.
Г.И. не только всегда был "unconditional" столп общества, поступая так как именно он считает правильным, но и чувствовал на себе эту роль, пророка, что ли. Есть люди, которым слышнее, чем другим, как поступать правильно, а как нет. И вот, они должны транслировать это своим поведением, это нагрузка свыше. И не всегда объяснять, почему так.
Я понимаю, как этот твердый и местами грубый стиль "я пророк" мог быть тяжел домашним и друзьям. Но мне в основном доставалось только то, что мной принималось как должное, на ура (разве что в предсмертную неделю отказ от мочегоных и подобные штуки считаю капризами). Отчасти, потому что я по опыту привык воспринимать Г.И. как старшего, которого лучше послушаться даже если не понял зачем. Потом поймешь. При крепкой вере в его высокие мотивы и сильный интеллект годится. Мне-то с Г.И. было зд'орово, как, скажем, было бы с Шукшиным или Ахматовой или Высоцким. Зряшних слов не услышишь, все по делу, и все по стоящему, и как-бы верхним чем-то веет.
Ну вот, рассказал. Теперь побеседовать с
Иосифовичем осталось только в воображении. Что ж, прощайте, дорогой Григорий
Иосифович, светлая память.
Ваш - С.Коковин (Гелич) Октябрь 2007, Маастрихт